Аршакуни Завен Петросович родился в Ленинграде 13 мая 1932 года. Всю жизнь живет и работает в Петербурге. Пережил здесь блокаду, потеряв родителей. Учился в средней художественной школе при Российской Академии художеств (1946-1953 гг.), а затем в Институте живописи, ваяния и зодчества им. И.Е.Репина (1954-1961 гг.). С 1962 года - член Союза художников России; 1972 год - участник "Группы одиннадцати"; с 1992 года - член Дягилевского центра искусств СПб; с 1995 года - член Санкт-Петербургской Академии Современного Искусства. Один из ведущих мастеров Санкт-Петербурга. Работает в области живописи в ее основных проявлениях (пейзаж, натюрморт, жанр, портрет, библейская тематика), графики (рисунок, акварель, офорт, литография, книжная графика, линогравюра), сценографии (декорация, костюм, макет), прикладного искусства (резьба и роспись по дереву). Оформил 9 спектаклей в театрах Санкт-Петербурга. Проиллюстрировал 6 книг петербургских поэтов. С 1960 года по настоящее время участник более 200 выставок (городских, всероссийских, международных), из них 23 персональных. Работы Завена Аршакуни находятся более чем в 40 музеях России, стран ближнего и дальнего зарубежья, в их числе Государственный Русский музей (СПб), Государственная Третьяковская галерея (Москва), Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (Москва), Государственный музей истории Санкт-Петербурга (СПб), Санкт-Петербургский музей театрального и музыкального искусства (СПб), Государственный Центральный Театральный музей им. А. Бахрушина (Москва), Научно-исследовательский музей Российской Академии художеств (СПб), Государственная картинная галерея (г. Ереван, Армения), Государственный художественный музей (г. Тбилиси, Грузия), Музей современного искусства д-ра Петера Людвига (г. Кельн, Германия), Стеделийк Музеум (г. Амстердам, Голландия), Художественный музей (г. Дрезден, Германия), Художественный музей (г. Лейпциг, Германия) и многие другие, а также частные собрания России и стран СНГ, США, Франции, Германии, Италии, Финляндии, Португалии, Дании, Китая, Южной Кореи.

"...Аршакуни вряд ли он человек конфликтный, но, конечно же, непримиримый при всем своем неиссякаемом приветливом доброжелательстве всему предпочитал и предпочитает работу в одиночестве. Его общественная непримиримость сейчас, с временной дистанции это кажется таким очевидным заключалась лишь в том, что он писал как хотел, что хотел, не тщась что-либо доказать и настоять на чем-либо. В сущности он стал "шестидесятником" и любимцем просвещенных либеральных зрителей отчасти (для себя) и случайно. Он не был ни аполитичен, ни "политичен", у него не было программных картин, острых сюжетов (да и были ли вообще "сюжеты"?). ...Сюжетам он решительно предпочитал мотивы, иными словами, рассказу с развитием и героями чисто зрительное событие, диалог пятен и красок, выразительное безмолвие вещей, общающихся друг с другом и зрителями на неслышном языке. ...Он рано стал самим собою. Великие тени открыто стоят за его спиной, но, не скрывая увлечения Сарьяном, Петровым-Водкиным или Матиссом, даже открыто (так сказать, самими движениями кисти и сочетанием цветов) "признаваясь им в любви", он с такой собственной, личной нежностью пишет окружающий мир, так выбирает ракурсы, предметы, их взаимодействие, что собственная интонация слышна в самом величественном хоре. ...Живопись, как известно, изначально устремлена к радости, сам процесс отражения и, тем более, преображения сущего, сознание ценности бытия и возможности продления его в искусстве все это по сути своей оптимистично. И краски Аршакуни с первых лет его независимой работы были действительно ярки, порой он покрывал локальным цветом (уроки икон, Матисса, Петрова-Водкина?) обширные, точно и эффектно прорисованные плоскости. Но яркие и чистые цвета далеко не всегда синоним безоговорочно радостной живописи... Речь идет не о "скрытой драме", тем паче не о намеке на некие потайные печали. Речь лишь о драме пластической, чисто художественной. А "драма", как известно, означает "действие". То действие, которое в подлинной живописи переплавляется не в поступки персонажей, но в конфликты и гармонию линий, плоскостей, тонов, оттенков, цветов. ...С младых ногтей Аршакуни ценил в искусстве то, что в былые времена называлось "формализм" страшное некогда слово, обозначающее всего лишь обостренное чувство профессионализма, придающего пластическому и цветовому решению главный и основной смысл. В юности он писал преображенную собственным видением натуру, сопоставляя ее части по собственным художественным законам и открывая зрителю скрытую от него интенсивность цвета. Со временем он все более склонен к сотворению параллельной действительности, живущей только и исключительно по законам искусства. Обычная жизнь узнается в его картинах как участник диалога на равных с тем, что происходит на холстах. А на холстах не действительность, но воссозданные на их поверхности цветовые и пластические сгустки воспоминаний и представлений о ней, изображение не предметов, но их зримых посланцев в вольном мире цвета, в плоском и вместе бездонном пространстве картины... Вероятно, и в этом суть значимости, современности Аршакуни, его естественного бытования и в ушедшем и в новом столетиях. При этом он сохраняет присущую от века отечественному искусству содержательность. Речь, разумеется, не о повествовательности, но о насыщенности картин мыслью, эмоциями, о способности ее резонировать внутренней жизни зрителя. Причем не на уровне бытовых подробностей, а на уровне широкого обобщения, способности показать глубинный смысл природы, городского пейзажа, человека, натюрморта. Показать так, что скрытая драгоценность бытия неизменно напоминает зрителю об эстетической и философской значимости того, что без картин остается неведомым." Михаил Герман, доктор искусствоведения, главный научный сотрудник Государственного Русского музея "Уникальный дар мастера, неизменно высоко ценимый коллекционерами-музейщиками, и при старом, и при новом режиме не обременил его шумной славой. В число художников, пользующихся "широким спросом" фаворитов публики и прессы Завен Аршакуни, как и его друзья по группе "Одиннадцати", не вошёл. Далёкая от политического фрондёрства, эта группа, сложившаяся на грани 70-х в лоне Союза художников, явилась ярким феноменом собственно культурного сопротивления официозу. Выставка произведений "Одиннадцати" на "Охте" (ноябрь 1972), хотя на ней не было ничего крамольного, подвергалась "заботливой" критике. Для Аршакуни ещё отыскивались формулы извинения: дескать, чересчур ярок, условен от пристрастия к театру (он блестяще оформил несколько спектаклей ТЮЗа), а в театре возможно и то, чего не увидишь в жизни. Словом, признавалась в основном ипостась художника-декоратора. Там же, где он входил в соприкосновение с грешной реальностью, дело обстояло сложнее. Картина "Карнавал" (1968 69) попала в число закупок Министерства культуры. Но увиденное художником и представленное в ней бесноватое веселье людской толпы в зловеще-красных отблесках салюта по ушастыми радарами военных кораблей, видимо, смущало благонравие чиновников от искусства. Картина была... сослана на Сахалин, в некий рыбсовхоз, где благополучно и погибла то ли от разгула природной стихии, то ли от стихии народного безразличия. Это лишь один из штрихов творческой биографии мастера свидетельство отторжения его искусства ГОСТами тоталитаризма. Казалось бы, нынче должно прийти заслуженное воздаяние. Увы, отторжение продолжается. Как некогда живопись Аршакуни противостояла тоталитарному официозу, так сегодня противостоит "классицизму новых русских". Эстетика художника едва ли совместима с эстетикой тех, кто покупает ванны на золочёных львиных лапах или подставку для телевизора, поддерживаемую коленопреклонённым (и опять же позолоченным!) Антеем. Мотивы художника в данном контексте обескураживающе прозаичны. Какие-то задворки, промзона с убогими трамваями, допотопные невские буксиры. Или супербудничные сцены: мытьё посуды, туалет, совершаемый с помощью примитивного таза на примитивном табурете. А многочисленные "ню" с точки зрения лакированных красоток современного рекламного дизайна ну просто смехотворны... Вот уж где ничего классического! Да и ничего "респектабельного", если рассматривать художника по ведомству якобы уже отработавшего модернизма. Всё слишком неотёсанно, грубо. И не имеет товарного лоска. Как-то, придя в мастерскую Завена Аршакуни, я встретил его сосредоточенно жующим горбушку ржаного, причём без всяких "наслоений". Заметив некоторое недоумение, очевидно отразившееся на моём лице, и как бы извиняясь, он пояснил: "Ничего не могу поделать, люблю вкус чёрного хлеба!". Это признание художника, в котором, должно быть, преломился нелёгкий опыт военных лет, блокадного и детдомовского детства, вспомнилось мне на его выставке. Думаю, что для Аршакуни в приверженности к вкусу "чёрного хлеба" заключено и эстетическое кредо. По какому-то неписаному закону чем бесхитростнее и немногословнее мотив, тем большее значение приобретают те предметы, которые избирает художник. Банальный таз, повешенное на веранде полотенце перестают быть просто предметами домашнего обихода, а начинают олицетворять обыденность, прозу человеческого существования. Однако лишь затем, чтобы словно по волшебству обернуться поэзией. Волшебству в самой живописи. Она вершит своё тихое дело, открывая красоту "некрасоты". Быт уходит: в уравновешенных, фронтально раздвинутых композициях проступает бытие. Торжественное, как ритуал, и драгоценное в любом проявлении: идёт ли дождь, сияет ли солнце. Среди откровений художника собственное видение света, густого, медово-тягучего, пронизывающего зелёную листву и сотворяющего "аквариумную" пространственную среду и сада, и комнат, к окнам которых подступили деревья. В этих "аквариумах" люди нередко подобны вертикально плавающим рыбам. Они невесомы и сомнамбуличны, словно бы лишённые собственной инициативы. Даже как бы безличностны. Потому как точно животные или растения никому и ничему не противостоят. Сама их причастность жизни, включённость в могучий поток бытия великий дар. И призвание человека не столько в действии, сколько в созерцании. В характере созерцания и проявляется личностность, в частности художника, способного видеть, что дарованный нам мир удивительное зрелище. Как и театр, и цирк, и картины, включаемые живописцем в композиции и являющиеся как бы продолжением творчества Природы или Бога. Божественность мира в том, что он и прекрасен, и грозен. И всегда помнит о присутствии Рока. Причём не древнегреческого (там был герой), а архаического, уравнивающего всех перед лицом жизни и смерти. От работ художника не испытываешь чувства покоя, как, скажем, от произведений Матисса, воздействие которых многие сравнивают с блаженным принятием ванны. У Аршакуни своё, терпкое, вязкое соприкосновение с миром. Кажется, имеющие генетическое происхождение (отец армянин, мать русская), в живописи художника противоборствуют два циклона южный и северный. Краски яркие, пряные, радостные и сумрачные, суровые, строгие. Краски Солнца и Земли. Поэтому драматургично само мышление художника, колористическая стихия его предельно насыщенной живописи. Стихия, в которой ощущается действие каких-то титанических сил, подспудная сопряжённость бытия с небытием. Мастер красноречиво убеждает нас, что ресурсы живописи далеко не исчерпаны. Язык цвета способ его общения с миром. И колорит неизменно приводится к (часто парадоксальной) гармонии. Картины Аршакуни не несут благостного примирения с действительностью. Но миру - с фаталистическим оптимизмом! - он говорит "да". Ибо человек приходит в мир, как в рай, - таким он видится нам в детстве. И от человека зависит - не превратить этот рай в ад." Лев Мочалов "Когда-то, теперь кажется бесконечно давно, была эпоха застоя и был Союз Художников СССР, в залах которого и в Манеже выставлялись работы членов Союза. Это были грандиозные выставки. Художники прославляли то, что нужно было прославлять, и боролись с тем, с чем нужно было бороться. Картины были большие и очень правильно нарисованные. Почти все художники закончили Академию Художеств. Прогуливаясь по этим выставкам, зритель наблюдал победу скуки над всеми остальными человеческими чувствами. Скука даже начинала казаться величественной. Душа зрителя медленно вымирала в огромных лапах всепобеждающей официальной идеологии. И вдруг взгляд касался, не веря сам себе, маленькой картинки. Там был написан мостик, набережная, несколько домиков небольшой фрагмент Ленинграда. Ощущение непередаваемое. Зритель уже почти смирился с тем, что жизнь погружена во мглу, что мудрость в смиренном угасании. И вот через эту картину, автором которой был Завен Аршакуни, врывается в душу зрителя чистейший воздух свободы. Становится легко и весело. Мы теперь знаем, что всё нормально, что душа жива и вообще Бессмертна, и никакая идеология (левая или правая) нам не указ. Вы начинаете удовлетворённо причмокивать, что-то про себя проборматывать в полном восхищении от чистых, свободно ложащихся на холст красок. Каждая линия и каждый цвет легко проникают в вас, возбуждая самые тонкие, казалось бы, только вас касающиеся переживания. Светлая мудрость проявляется в картинах Завена Аршакуни. Мастер пристально вглядывается в мир, вынуждая его преобразиться. И мир подчиняется мастеру, выдавая из бездны своих возможностей самое чистое, самое необходимое для здоровой человеческой жизни. При этой очевидной установке на положительные эмоции картины Аршакуни совсем лишены сентиментальности. Потому что истинное чувство находит истинную форму, каждая работа является результатом напряжённого пластического конструирования на плоскости. Любая композиция это тщательный отбор. Все элементы читаются крупно. Группы людей, домов или деревьев застывают на полном вдохе завершённого пребывания в пространстве ими же очищенного сознания. Тёплые и холодные краски сочетаются так, чтобы привести зрителя в полный лучезарный экстаз, выдавая почти райские возможности цвета..." Анатолий Заславский